«Я, к сожалению, азиат»

Россия — многонациональная страна, где граждане равны друг перед другом независимо от происхождения, а дискриминация запрещена — по крайней мере по закону.

На деле уровень ксенофобии и расизма в стране на протяжении многих лет остается высоким. При этом жертвы идейно мотивированного насилия часто не обращаются в правоохранительные органы или к правозащитникам, отмечает исследовательский центр «Сова». 

Ксенофобные настроения подкрепляются ужесточающейся миграционной политикой и высказываниями чиновников. Шутки над «неславянской» внешностью транслируются по федеральному телевидению, а сайты по аренде квартир по-прежнему допускают формулировки вроде «только славянам». СМИ все чаще освещают случаи, когда неславянская внешность становится поводом для проверки документов или задержания. 

Все это оставляет глубокий след на самочувствии тех, кто не подходит под стандарты «титульной нации». Часто представители разных народов России стыдятся своей внешности, имен, языка, культуры. В психологии это явление называют интернализированным или внутренним расизмом.

Как среда приучает нас стыдиться своего происхождения и что помогает с этим справиться — читайте в материале.

Дисклеймер: В этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, прочитайте другие наши истории.

Вова, коре-сарам

«У меня не было даже мысли, что я тоже могу выбирать партнера»  

Уже в детстве мне дали понять, что со мной что-то не так. Мой дядя постоянно говорил, что у меня неправильная форма черепа (у меня довольно большая голова). В начальных классах учительница общалась со мной свысока и как будто с омерзением, а когда я пытался выяснить, что не так, закатывала глаза. Это было в русскоязычной школе в Узбекистане, где учились в основном этнические русские. 

Эта же учительница занижала мне оценки, а потом отец бил меня за плохую успеваемость. Однажды мама решила разобраться, на каком основании мне ставят двойки — пришла в школу и наорала на учительницу. Тогда ситуация немного улучшилась. 

В детстве я думал: какого хера я родился в корейской семье в Узбекистане, а говорим мы по-русски? Мне казалось, что я везде не свой, поэтому мне постоянно надо что-то доказывать.

Когда я стал старше, к стыду за свое происхождение добавился стыд за бедность. Долгое время я почти не видел богатых корейских семей. Думал, все корейцы, как и мы, едва сводят концы с концами. Но перейдя в новую школу, я увидел детей со смартфонами, родители которых владели бизнесами в Ташкенте. Оказалось, мне просто не повезло с семьей — мои родители не были научены финансовой грамотности, не получали поддержки от родственников, и вместо сенсорного телефона я ходил с кнопочным.

Но если корейская семья может быть обеспеченной, решил я, то и мне стоит стремиться к успеху. Тогда мысль «почему я такой» сменилась на «чем я хуже».

Когда мне было 17 лет, мы с родителями переехали в Россию. Сначала немного пожили в Москве и Краснослободске (Мордовия), затем два года в городе Минусинке в Красноярском крае. После этого я переехал в Новосибирск. В России, в отличие от Узбекистана, проблема с расизмом была повсеместной, и я понял, что могу постоять за себя только опираясь на закон.

Тогда я стал штудировать законодательство: какие есть основания для проверки документов, где указан запрет дискриминации. В итоге я мог доказать полицейским, что они действуют противозаконно, проверяя меня исключительно из-за «неславянской внешности».

В Новосибирске я долгое время не мог расслабиться. Устроившись проджект-менеджером в IT-компанию, создавал образ «хорошего корейца» из Центральной Азии: был очень строгим к себе, ответственным, не опаздывал, не имел права на ошибку. Иногда в компании друзей я первым начинал шутить над своей внешностью.

Я очень устал от расистских шуток и микроагрессии, фразочек вроде: «Ты хорошо говоришь по-русски для азиата». Решил, что если возьму инициативу на себя, то заберу у других возможность задеть меня — или, по крайней мере, буду контролировать ситуацию. Так я пытался найти решение, которое принесло бы меньше боли. 

Внутренний расизм перетекал во внутреннюю гомофобию, в том числе из-за религиозности моей семьи. Я пытался убедить себя, что бисексуален, что однажды женюсь. А в 2018 году поехал на два года в Южную Корею. Эта поездка сильно повлияла на меня в двух вещах. Во-первых, ушло чувство, будто я человек второго сорта. Во-вторых, мне не нужно было прятаться и скрывать свою идентичность — гей- и ЛГБТК-культура там доступна, а не загнана в подполье. После этой поездки мне стало глубоко поебать на гомофобию.

Я queer as fuck and a proud Asian. Мне все равно, кто что говорит.

Но до того, как принять себя и свою внешность, пришлось пройти через много неприятных историй в дейтинге. Я сидел в телеграм-чатах для гей-знакомств, списывался с кем-то. Парень приезжал, видел меня, говорил: «а, ты азиат» — и уезжал. Мне казалось, что я юродивый. Я постоянно сталкивался с расизмом на работе — например, начальник мог в шутку назвать меня «собакоедом» во время общего созвона — и в личной жизни. В какой-то момент, после очередного комментария по поводу темного цвета моего члена, я даже задумался о том, чтобы отбелить его. 

У меня не было даже мысли, что я тоже могу выбирать партнера. Например, я писал в анкете, что ищу one-night stand. К объявлению прикреплял свою фотографию, как бы предупреждая: я, к сожалению, азиат. Мне было неважно, как человек выглядит, чем занимается — просто хотелось близости. Бывало, что уже при встрече я понимал, что парень мне не нравится ни внешне, ни по-человечески. 

Иногда попадались прокоммунистические парни, которых привлекало мое корейское происхождение. Они говорили, что я похож на Ким Ир Сена. Приходилось маневрировать, договариваться с собой и идти на уступки, чтобы продолжать общение.

В целом я постоянно выбирал из двух зол: общаться с кей-поперами и анимешниками, которые тебя экзотизируют, или с долбоебами, которые делают вид, что понимают твои переживания, а на самом деле воспроизводят те же расистские шутки и комментарии.

Долгое время я не воспринимал ничего корейского, испытывал отторжение к кей-попу. Та же морковча была для меня просто салатом. Но, как оказалось, его очень любят в России. И я понял, что надо гордиться тем, что депортированные в Центральную Азию корейцы создали такое вкусное блюдо, что его любят даже расисты. Или что таксист, который ебет мне мозг из-за мигрантов, водит не «Ладу», а премиальную Kia. Ирония!

Регзена, бурятка  

«Я начала отрицать и ненавидеть все бурятское — в качестве самозащиты»  

Я родилась в 1992 году, и меня первую в семье назвали бурятским именем — Регзена, в честь бабушки моей бабушки. Совершенно дикое, сумасшедшее имя по тем временам. 

На вопрос, почему меня так назвали, родители отвечали: Советский Союз распался, и мы думали, теперь можно. Моя семья была убеждена, что в СССР нужно мимикрировать под русских. Жить с бурятским именем нельзя — на тебя будут косо смотреть, устроят проблемы на работе. А в девяностых появилась иллюзия демократизации. Но ничего такого не случилось, конечно.

С именем связаны мои первые воспоминания о том, что со мной «что-то не так». Во дворе нашего дома в основном жили русские дети, которым было непривычно и трудно выговаривать мое имя. В школе меня дразнили, называли «Рексоной», «Комиссаром Рексом» — причем и бурятские дети, которые носили русские или более распространенные бурятские имена.  

Чувство неполноценности транслировалось неявно, но отовсюду. Казалось, что быть бурятом в городской среде — стыдно, носить бурятское имя — стыдно. Советский Союз сделал многое для того, чтобы на протяжении всего XX века национальная идентичность бурят постепенно исчезала. Люди, сами того не осознавая, очень сильно оторвались от своих корней и культуры. 

Принадлежать бурятской культуре — то есть говорить на родном языке, знать бурятские песни, пословицы и поговорки — означало быть не городским, образованным и успешным, а деревенщиной.

Я жила в Улан-Удэ, училась в бурятской гимназии. В школе одноклассники шутили над бурятами «с деревни» — ведь городские буряты в основном говорят на русском, а потому почти без акцента. В другой компании смеялись, что у буряток «вагина поперек», что родители не дадут домой привести бурятку. Иногда я парировала, говорила, что мне неприятно это слышать. В лучшем случае люди понимали, что сделали больно лично мне, но часто вообще не видели проблемы в таких шутках.

Думаю, я стыдилась своей национальности неосознанно, как и многие городские дети, которые выросли вне контекста бурятскости — вне языка, обычаев и духовных практик. С семьей мы ходили на концерты бурятских коллективов, но я воспринимала это как представление, а не как аутентичную бурятскую культуру.

Тем более, что это всегда были западноцентричные формы искусства — театр, балет и опера, только с «элементами» бурятскости.

Потом я начала играть в бурятской группе на бас-гитаре. Там меня тоже ждали шуточки и поддевки, но уже по той причине, что я была городской буряткой, «белоручкой» — не знала трудностей деревенской жизни. И эти шутки были гораздо жестче, чем со стороны русских.

В какой-то момент я начала отрицать и ненавидеть все бурятское — в качестве самозащиты. Не ходила на мероприятия, не праздновала праздники, меньше общалась с бурятами. Даже когда во мне просыпался интерес к бурятской культуре, я не давала ему хода.

Хотелось быть над культурой: не войти в бурятскость, а встать на ступеньку над ней, освободиться от национальной идентичности.

Пусть буряты меня не принимают, а я и не хочу быть принятой, я не бурятка и ей никогда не буду — вот о чем я думала. 

Вопрос национальной идентичности у меня хромает до сих пор. Когда в 2017 году я переехала в Германию, интерес к родной культуре появился вновь. К тому же, только с переездом я осознала на сто процентов, что азиатка — для меня это стало открытием. Живя в Улан-Удэ в окружении русских, я и себя воспринимала белым русским человеком. Хотя, конечно, русские не упускали возможности напомнить, что ты, дружочек, не белый. 

Сейчас главным проводником к бурятской идентичности для меня становится музыка. Когда я слушаю бурятские и монгольские песни, я переживаю одновременно и боль, и печаль, и радость — то же, что переживали тысячи моих предков, из поколения в поколение. Так я ощущаю свою связь с бурятской землей, чувствую, что у меня есть «начало».

Николай*, саха

(настоящее имя и лицо героя скрыто из соображений безопасности — прим. ред)

Меня зовут Николай, я родился и вырос в Якутске. С 2021 года я живу в Европе.

Мой отец саха, а мама коре-сарам по дедушке и эвенкийка по бабушке. Папа рано ушел из семьи, поэтому особой связи с якутской стороной у меня никогда не было. В детстве мне казалось, что я не могу называть себя саха, так как не говорю на языке, моя семья не отмечает Ысыах и вообще — «обрусевшая».

• 1

Дед по маминой линии родился в конце 1930-х, вырос в детском доме. Туда его привел отец, плохо говорящий по-русски, — мы предполагаем, что его семья была депортирована. Никаким корейцем дедушка себя не видел. Мне кажется, у людей того поколения было только одно самовосприятие — коммунист. 

При этом до пубертата мама и бабушка активно пытались навязать мне корейскую идентичность — казалось, это понятнее, проще и престижнее, чем быть саха или эвенком. Однако вся наша «корейскость» проявлялась только в салате морковча на Новый год. 

Бабушка не говорит на эвенкийском. На мои вопросы, почему так, у нее всегда было десять разных ответов, которые сводились к тому, что говорить на любых языках, кроме русского там, где она жила — в Свердловске, Якутске — не приветствовалось. Еще бабушка рассказывала о таком случае: ее дядя работал «где-то в спецслужбах» и приехал навестить семью. К нему были приставлены двое сослуживцев. 

Когда мой прадед с братом заговорили на родном эвенкийском, от них сразу потребовали перейти на русский — видимо, боялись, что будут обсуждать что-то «секретное».

• 1

В России сложно говорить про внутренний расизм. Если ты родился в нерусской семье, твоя идентичность с детства становится раздвоенной или даже расстроенной — как у меня. «Родную» и «российскую» часть очень трудно сшить между собой. 

Возникает диссонанс: почему у меня в семье все азиаты, но мы говорим на русском? Почему живем как русские, почему не практикуем свою культуру? 

В школе тоже было запутано. Помню, когда на уроках русского сахаязычные дети совершали ошибки, учителя сетовали, что это из-за того, что они слишком часто говорят на родном языке — и советовали родителям чаще общаться дома на русском. С другой стороны, как-то учитель географии наорал на меня за незнание якутского. В общем, стыдили и за то, что не знаешь родной язык, и за то, что говоришь на нем лучше, чем на русском. 

Иногда мне сложно понять, действительно ли я испытываю внутренний расизм или это способ самозащиты — когда постоянно пытаешься предсказать, как люди могут тебе навредить. При этом я никогда не даю повода для атаки — стараюсь быть как можно более спокойным, вежливым, приличным, «беспроблемным». До сих пор в моменты напряженных разговоров у меня появляется желание быть мягче и проще, часто в ущерб себе. 

• 1

Желание быть «нейтральным», не привлекать лишнего внимания появилось с переездом в Москву, когда в 17 лет я поступил в один из столичных вузов. Был постоянный страх, что вот-вот меня втянут в конфликт — прохожие или полицейские, которым захочется проверить документы. 

Я наивно полагал, что мое городское происхождение и хороший русский — щит от расизма. Кто на меня будет наезжать?

Но я постоянно чувствовал себя небезопасно. Почему ко мне вдруг подходят незнакомые люди и начинают говорить на фейковом китайском, кричать что-то про мою азиатскую внешность? В метро меня как-то исподтишка снимали на телефон, в другой раз преследовали до станции, где была моя общага. 

Это было связано и с моей квирностью. В 15 лет я осознал себя транс-персоной, но мои друзья этого не приняли: или считали, что это фаза, которая пройдет, или просто игнорировали. В семье все догадывались о моем «отличии», но никогда не обсуждали. 

Преподаватели в университете, где и так было много международных студентов, часто позволяли себе завуалированный расизм. Так, одна преподавательница во время переклички в утрированно-шокированном тоне повторяла мои имя и фамилию, словно не могла поверить, что, во-первых, у азиата русские имя и фамилия (у саха часто встречаются русские имена), а во-вторых, что я выгляжу маскулинно. 

В какой-то момент я стал очень пассивным. Не хотелось выходить на улицу, стало сложно отстаивать свое мнение. Родители отвели меня к специалистам, с которыми случился негативный опыт — я чувствовал агрессию и непонимание с их стороны. Потом меня госпитализировали.

• 1

В квир-дейтинге я прошел через самоэкзотизацию. В то время знакомились на сайтах, оставляли объявления, но без фотографий — ради безопасности. Но я знал, что если покажу свое лицо, то получу больше отклика, так как азиатская внешность привлекательна. Потом, правда, постоянно сомневался: встречаются ли со мной, потому что я интересен как человек, или потому что фетишизируют… А один раз на встрече с персоной из Тывы испугался, что нас будут принимать за родственников, ведь «азиаты все на одно лицо». 

Сейчас я делаю художественные проекты, и все они связаны с культурой саха. 

По-другому я не могу: чувствую какой-то внутренний зуд. Мозг как будто сам выстраивает связь к ней. 

Иногда я сомневаюсь в своем выборе — думаю, что замыкаюсь, ограничиваю свое искусство одной темой. Но вообще для меня это восстанавливающий, исцеляющий процесс. Он помогает мне почувствовать себя на своем месте.

Что такое внутренний расизм и как с ним справиться

Внутренний расизм — чувство инаковости и чуждости, которое может проявляться в микроагрессии к себе, стыде или тревоге, рассказывает нарративная психотерапевтка Виктория Нгуен. Его можно рассматривать как механизм, которому человек неосознанно научился, чтобы защититься от боли и адаптироваться к агрессивной среде. 

«Если бы никто не сталкивался с дискриминационными шутками, с транслируемой в телевизоре или соцсетях ксенофобией, то и внутреннего расизма не существовало бы», — считает специалистка. 

Как объясняет Нгуен, внутренний расизм часто связан с чувством отвращения, транслируемым в обществе. Человек воспринимает это чувство, начинает проецировать его на родную культуру, традиции, даже на родителей, у которых может быть акцент. «Это говорит не только о личном опыте, но и об обществе в целом: что человек слышит в медиа, есть ли разнообразие в среде», — подчеркивает психотерапевтка.

Всего Нгуен выделяет пять вещей, которые помогут постепенному принятию своей этничности:

• Признать свою историю, сколько стыда и боли в ней было, и заметить, что это не внутренний вопрос, а часть социальной проблемы. 

• Постепенно исследовать себя, культуру и историю своего народа в комфортном темпе. Например, слушать музыку на родном языке, изучать его.

• Учиться смотреть на себя в зеркало и относиться к своим отличиям нейтрально, без осуждения или ненависти. Самовыражаться ярче, быть видимым так, как хочется: будь то национальные элементы в одежде или произношение имени. 

• Найти принимающее сообщество, которое не делит на «своих» и «чужих», где можно безопасно делиться чувствами и историями.

• Учиться защищать себя, не принимать расистские шутки как нормальные или приемлемые, даже если большинство смеется над ними. 

«Когда делаем что-то противоположное стыду и тревоге, мы обучаем свою психику думать об этом иначе, постепенно меняя свое поведение», — объясняет Виктория Нгуен.

Важно отличать здоровые способы справиться с болью и трудными эмоциями от нездоровых, считает клинический психолог и схема-терапевтка Ирина Знаменская. «Иногда после того, как мы пошутили над своей внешностью или просхождением, мы чувствуем себя лучше, а иногда — как будто сами себя унизили. Шутки могут быть актом аутоагрессии, а могут — здоровым способом справиться со стыдом. Во втором случае мы смеемся не над собой, а над стереотипами», — отмечает психотерапевтка.

Главный совет, который можно дать человеку, столкнувшемуся с расизмом: не предавать себя и свои чувства.

«Когда нас унижают — это неприятно, даже если мы тысячу раз скажем себе, что мы это заслужили. Важно защищать себя, свои права и границы. И помнить, что принимая правила игры, навязывающие расизм, вы не получаете никаких бенефитов», — заключает Знаменская.